|
"Цветы запоздалые" Чехов А.П.
подарочное издание.
Категория:
VIP-подарки
корпоративные подарки
СТРАНИЦ:
376
ФОРМАТ ИЗДАНИЯ:
270х210 мм
БУМАГА МЕЛОВАННАЯ МАТОВАЯ
ПЕРЕПЛЕТ
ИЗ НАТУРАЛЬНОЙ КОЖИ
С ЗОЛОТЫМ ТИСНЕНИЕМ
ЛЯССЕ
Иллюстрированные
оформленные поля
ХУДОЖНИК:
Елена Грачева
все
виды книги
Тонкий психолог, мастер подтекста, своеобразно сочетающий юмор и лиризм,
Чехов в своих произведениях достиг вершин социального и художественного
обобщения. Рассказывая о проблемах и невзгодах одного человека, писатель
говорил обо всем современном человечестве, о его разочарованиях и
надеждах, о его будущем и настоящем.
Содержание (рассказы и повести):
Цветы запоздалые, Дочь Альбиона, Толстый и тонкий, Водевиль, Шведская
спичка, Хирургия, Хамелеон, Маска,
Брак по расчету, Свадьба с генералом, Страшная ночь, Сапоги, Налим,
Лошадиная фамилия, Общее образование,
Последняя могиканша, Сонная одурь, Средство от запоя, Ниночка,
Пересолил, Ну, публика!, Святая простота,
Шуточка, Открытие, Переполох, Ведьма, Роман с контрабасом, Верочка,
Пари, Княгиня, Дом с мезонином.
    
|
|
отрывки из "Цветы
запоздалые"
......
Дело
происходило в одно темное, осеннее «после обеда» в доме князей
Приклонских.
Старая княгиня и княжна Маруся стояли в комнате молодого князя, ломали
пальцы и умоляли. Умоляли они так, как только могут умолять несчастные,
плачущие женщины: Христом-богом, честью, прахом отца.
Княгиня стояла перед ним неподвижно и плакала.
Давши волю слезам и речам, перебивая на каждом слове Марусю, она осыпала
князя упреками, жесткими и даже бранными словами, ласками, просьбами...
Тысячу раз вспомнила она о купце Фурове, который протестовал их вексель,
о покойном отце, кости которого теперь переворачиваются в гробу, и т. д.
Напомнила даже и о докторе Топоркове.
Доктор Топорков был спицей в глазу князей Приклонских. Отец его был
крепостным, камердинером покойного князя, Сенькой. Никифор, его дядя по
матери, еще до сих пор состоит камердинером при особе князя Егорушки. И
сам он, доктор Топорков, в раннем детстве получал подзатыльники за плохо
вычищенные княжеские ножи, вилки, сапоги и самовары. А теперь он — ну,
не глупо ли? — молодой, блестящий доктор, живет барином, в чертовски
большом доме, ездит на паре, как бы в «пику» Приклонским, которые ходят
пешком и долго торгуются при найме экипажа.
— Он всеми уважаем, — сказала княгиня, плача и не утирая слез, — всеми
любим, богат, красавец, везде принят... Твой-то слуга бывший, племянник
Никифора! Стыдно сказать! А почему? А потому, что он ведет себя хорошо,
не кутит, с худыми людьми не знается... Работает от утра до ночи... А
ты? Боже мой, господи!
Княжна Маруся, девушка лет двадцати, хорошенькая, как героиня
английского романа, с чудными кудрями льняного цвета, с большими умными
глазами цвета южного неба, умоляла брата Егорушку с неменьшей энергией.
Она говорила в одно и то же время с матерью и целовала брата в его
колючие усы, от которых пахло прокисшим вином, гладила его по плеши, по
щекам и жалась к нему, как перепуганная собачонка. Она не говорила
ничего, кроме нежных слов. Княжна была не в состоянии говорить брату
что-либо даже похожее на колкость. Она так любила брата! По ее мнению,
ее развратный брат, отставной гусар, князь Егорушка, был выразителем
самой высшей правды и образцом добродетели самого высшего качества! Она
была уверена, уверена до фанатизма, что этот пьяный дурандас имеет
сердце, которому могли бы позавидовать все сказочные феи. Она видела в
нем неудачника, человека непонятого, непризнанного. Его пьяное
распутство извиняла она почти с восторгом. Еще бы! Егорушка давно уж
убедил ее, что он пьет с горя: вином и водкой заливает он безнадежную
любовь, которая жжет его душу, и в объятиях развратных девок он
старается вытеснить из своей гусарской головы ее чудный образ. А какая
Маруся, какая женщина не считает любовь тысячу раз уважительной, всё
извиняющей причиной? Какая?
— Жорж! — говорила Маруся, прижимаясь к нему и целуя его испитое,
красноносое лицо. — Ты с горя пьешь, это правда... Но забудь свое горе,
если, так! Неужели все несчастные должны пить? Ты терпи, мужайся,
борись! Богатырем будь! При таком уме, как у тебя, с такой честной,
любящей душой можно сносить удары судьбы! О! Вы, неудачники, все
малодушны!..
И Маруся (простите ей, читатель!) вспомнила тургеневского Рудина и
принялась толковать о нем Егорушке.
Князь Егорушка лежал на кровати и своими красными, кроличьими глазами
глядел в потолок. В голове его слегка шумело, а в области желудка
чувствовалась приятная сытость. Он только что пообедал, выпил бутылку
красного и теперь, куря трехкопеечную сигарку, кейфствовал. Самые
разнокалиберные чувства и помыслы копошились в его отуманенных мозгах и
ноющей душонке. Ему было жаль плачущую мать и сестру, и в то же время
ему сильно хотелось выгнать их из комнаты: они мешали ему вздремнуть,
всхрапнуть... Он сердился за то, что ему осмеливаются читать нотации, и
в то же время его мучили маленькие угрызения (вероятно, тоже очень
маленькой) совести. Он был глуп, но не настолько, чтобы не сознавать,
что дом Приклонских действительно погибает и отчасти по его милости...
Княгиня и Маруся умоляли очень долго. В гостиной зажгли огни, и пришла
какая-то гостья, а они всё умоляли. Наконец Егорушке надоело валяться и
не спать. Он с треском потянулся и сказал:
— Ладно, исправлюсь!
— Честное и благородное слово?
— Накажи меня бог!
Мать и сестра ухватились за него руками и заставили еще раз побожиться и
поклясться честью. Егорушка еще раз побожился, поклялся честью и сказал,
что пусть гром разразит его на этом самом месте, если он не перестанет
вести беспорядочную жизнь. Княгиня заставила его поцеловать образ. Он
поцеловал и образ, причем перекрестился три раза. Клятва была дана,
одним словом, самая настоящая.
— Мы тебе верим! — сказали княгиня и Маруся и бросились обнимать
Егорушку.
Они ему поверили. Ну как не поверить честнейшему слову, отчаянной божбе
и целованию образа, взятым вместе? И к тому же где любовь — там и
бесшабашная вера. Они ожили и обе, сияющие, подобно иудеям,
праздновавшим обновление Иерусалима, пошли праздновать обновление
Егорушки. Выпроводив гостью, они сели в уголок и принялись шептаться о
том, как исправится их Егорушка, как он поведет новую жизнь... Они
порешили, что Егорушка далеко пойдет, что он скоро поправит
обстоятельства и им не придется терпеть крайней бедности — этот постылый
Рубикон, переход через который приходится переживать всем промотавшимся.
Порешили даже, что Егорушка обязательно женится на богачке и красавице.
Он так красив, умен и так знатен, что едва ли найдется такая женщина,
которая осмелится не полюбить его! В заключение княгиня рассказала
биографии предков, которым скоро начнет подражать Егорушка. Дед
Приклонский был посланником и говорил на всех европейских языках, отец
был командиром одного из известнейших полков, сын же будет... будет...
чем он будет?
— Вот вы увидите, чем он будет! — порешила княжна. — Вот вы увидите!
Уложив друг друга в постель, они еще долго толковали о прекрасном
будущем. Сны снились им, когда они уснули, самые восхитительные. Спящие,
они улыбались от счастья, — так хороши были сны! Этими снами судьба, по
всей вероятности, заплатила им за те ужасы, которые они пережили на
следующий день. Судьба не всегда скупа: иногда и она платит вперед.
Часа в три ночи, как раз именно в то время, когда княгине снился ее baby
в блестящем генеральском мундире, а Маруся аплодировала во сне брату,
сказавшему блестящую речь, к дому князей Приклонских подъехала простая
извозчичья пролетка. В пролетке сидел официант из «Шато де Флер» и
держал в своих объятиях благородное тело мертвецки пьяного князя
Егорушки. Егорушка был в самом бесчувственном состоянии и в объятиях «челаэка»
болтался, как гусь, которого только что зарезали и несут в кухню.
Извозчик соскочил с козел и позвонил у подъезда. Вышли Никифор и повар,
заплатили извозчику и понесли пьяное тело вверх по лестнице. Старый
Никифор, не удивляясь и не ужасаясь, привычной рукою раздел неподвижное
тело, уложил поглубже в перину и укрыл одеялом. Прислугой не было
сказано ни одного слова. Она давным-давно уже привыкла видеть в своем
барине нечто такое, что нужно носить, раздевать, укрывать, а потому она
нимало не удивлялась и не ужасалась. Пьяный Егорушка был для нее нормой.
На другой день, утром, пришлось ужаснуться.
Часов в одиннадцать, когда княгиня и Маруся пили кофе, вошел в столовую
Никифор и доложил их сиятельствам, что с князем Егорушкой творится
что-то неладное. ...
......
|
